4 Август

Возвращение в Альфаро. Часть первая


Фото: Gianfranco Tripodo

Паласьос — суперзвезда виноделия. То есть звезды, конечно, — это в первую очередь его вина, мелькающие во всех рейтингах, но и сам он — постоянно в глянце и на экранах Испании. Три месяца SWN преследовал его с диктофоном и фотокамерой, и вот наконец.


Альваро происходит из Риохи. Он шутит, что был последним из Паласьосов, кто родился в спальне матери, а не в роддоме. Он седьмой по старшинству ребенок в семье, всего же у него пять братьев и три сестры. Первый этаж просторного дома в городке Альфаро занимала винодельня, второй — жилые помещения. Он вырос среди огромных бочек, наверное, поэтому о вине говорит двумя главными словами: загадка и волшебство. Повзрослев, он сбежал из отцовского дома, чтобы открыть новые горизонты для испанского виноделия. Он открыл Приорат и Бьерсо и стал человеком-брендом, решительно отвергающим идею брендов в виноделии. В 2000 году, после смерти отца, Альваро вернулся домой, в старую бодегу, чтобы сконцентрироваться на возрождении Риохи.

Можете догадаться, какая любимая игра была у нас в детстве, — конечно, в винодела. Этот дом, сохранивший всё до наших дней, для нас — музей, заповедник подлинного вина Риохи. Правда, когда я начинал, Риоха была (и во многом остаётся сейчас) зоной индустриального виноделия. Продать больше ящиков, вот о чём думают наши виноделы, а не о том, как сделать узнаваемым каждый отдельный гектар.

Curriculum Vitae

09.03.1964. Родился в Санта-Коломба-де-ла-Вега (Леон).
1977. Впервые работает над миллезимом вместе с отцом, продает вино в семейном магазине.
1985. Отправился на учебу в университет Бордо.
1986. Работает с семьей Муэксов в Château Pétrus и Château Magdelaine.
1987. Работает в Напе, практикуется в современных виноградарских практиках.
1989. Начал собственный проект в Приорате.
1993. Виноградник 70-летних лоз гарначи L’Ermita полностью переводится на органику.
2000. После смерти отца унаследовал семейную винодельню.
Женат, дочери 7 лет.

Только во Франции я понял, что такое великое вино. Оно для меня в двух вещах — традиции и правильном месте. Века работы с виноградом, отбор лучших сортов и методов делают вино логичным, подлинным. Правильное место делает его узнаваемым (я не люблю слово «терруар», которое люди щёлкают, как орешки). Традиции монастырского, крестьянского виноделия — всё это есть в Испании, но чего-то и недостаёт.

Франции повезло — она имеет особенную чувствительность во всём, что касается вина, и такой немаловажный плюс, как капитал. Веками люди приезжали сюда, чтобы покупать самое лучшее и дорогое, в том числе и вино. Версаль, Елисейские Поля, соседство с Британией и её богатые колонии сыграли не последнюю роль в становлении французских вин. Осознав это, я очень огорчился: что же делать нам, бедным испанцам? Но политическая ситуация была на нашей стороне.

В 1975 году Испания стала открываться миру, эпоха изоляционизма Франко закончилась. К 1990-м годам начался бум экономики, прошли знаменитые Олимпийские игры в Барселоне, и все узнали: оказывается, есть такая страна Испания, со старинной культурой, в том числе и винной! Но до сих пор приходится доказывать, что Испания — это не Новый Свет, а часть европейской традиции, что мы тоже можем делать вина с отдельных виноградников и из редких сортов.

Романтика, тяга к мистике вина, желание путешествовать и впитывать лучшее по всему свету, гордость за свои винодельческие традиции… Я долго пытался совместить эти качества. В итоге они стали частью моей натуры. Именно поэтому я отправился в древний монастырский Приорат, а потом в Бьерсо, где вино имеет католические корни.

Великое вино — это не продукт энологии, а творение истории, природы, того, как его веками делали и воспринимали люди. В какой-то момент оно пробивает стену между физическим и волшебным, ирреальным и становится выше наших представлений о нём. Тогда вино способно говорить само за себя и уже совершенно всё равно, чьё имя написано на этикетке.

В Риохе сейчас работать тяжело, на мой взгляд, винодельческое возрождение прошло у нас боком, в сторону истребления автохтонных сортов. Когда-то главным сортом у нас была гарнача, но в 1980-х темпранильо вошёл в моду и повсюду насадили его. Поэтому у меня мало старых лоз, работать куда тяжелей, чем в Бьерсо и Приорате. Возрождением виноградников я буду заниматься еще 2—3 года.

Популярность темпранильо восходит к испанской изоляции, ставшей архетипом нашего сознания. Решив резко изменить страну, люди кинулись высаживать французские сорта, они хотели поменять ход вещей. А потом из Аро пошел слух, что темпранильо является лучшим сортом для Риохи, хотя это далеко не так. У нас в восточной части климат средиземноморский. Поэтому веками была отобрана именно гарнача, и вот ее чуть не погубили на моих глазах.
Скороспелому темпранильо строго противопоказан мягкий средиземноморский климат. Капризная гарнача — полная ему противоположность. Она напоминает мне пино нуар тем, что требует изощренных виноградарских практик и кропотливой работы. Когда я говорю это, люди думают, что я не люблю темпранильо. Это не так. Просто этот сорт не подходит к нашему климату.

Я никогда не работал с энологами-консультантами: ни с нашими, ни с иностранными. У меня выработался свой стиль диалога с виноградниками и землей. Язык, на котором я с ними разговариваю, не поддается переводу. Каждый день я начинаю с того, что хожу между лозами и «слушаю» их, пытаясь понять, что они хотят выразить в этом году. Это знание потом помогает мне во время работ в погребе. И к тому же я слишком ревнив. Ведь мое вино — это моя личная жизнь.

Старая испанская классификация по выдержке — crianza, reserva, gran reserva — это большое препятствие в развитии нашего виноделия. Вместо того, чтобы делать гран крю, люди делают гран ресерва — топовое вино в огромных объёмах, и заканчивается это всё супермаркетом. Будущее Испании, как и у всего мира, должно быть только в географической классификации: виноградник — коммуна — регион — страна.

Клан
Только четверо из огромного семейства Паласьосов продолжили заниматься виноделием, однако успехов достигли впечатляющих. Помимо Альваро, его старший брат Антонио ведет винодельню в Аро (Риоха-Альта), младший брат Рафаэль занимается белыми винами в Галисии, в Вальдеоррасе. Старшая сестра Изабель Паласьос работает вместе с Альваро на винодельне в Риохе, а сын другой сестры Чело-Рикардо Паласьос вырос под крылом дяди во вполне самостоятельного винодела: он отвечает за их проект в Бьерсо, названный Descendientes de Jose Palacios («Наследники Хосе Паласьоса»).

Великое вино не может быть брендом и оно должно происходить только с отдельного уникального виноградника. Здесь не работают законы человеческого мира, великое вино нельзя изобрести. И чем глубже идет локализация виноградников, тем больше у вина шансов, это же очевидно. Иначе кто может гарантировать идентичность этого вина? Правительство? Бренд? Совесть винодела?


Бренды исчезают и рождаются с людьми, но вино остается. Представьте, что была некая мода: все пили вина маркиза Фу-фу или маркиза Фа-фа. Всем нравилось слово «маркиз». Потом вошли в моду латинские имена — пингус, турингус, фуфингус. Сейчас придет новый тренд и все эти исчезнут. Пусть это будут хорошие вина от честных людей, но им недостаёт идентичности. Только виноградник на этикетке может её гарантировать. Он переживёт нас.

Идентичность вина даёт нам самое главное — качество и доверие. Она делает вино личностью. Если вы не личность, людям и общаться с вами скучно. А самое главное, чему научили нас в вине французы, — вы должны всегда знать, что пьёте. Вы пьёте Gevrey Chambertin от конкретного винодела. Допустим, оно вам не понравилось. Но Шамбертен останется Шамбертеном. Чем больше потребитель разбирается в вине, тем больше он тянется к крю, а не к супервинам, созданным легендарными людьми. Это всё чепуха.

Дело моей жизни — добиться того, чтобы в Испании были классифицированы такие виноградники, как Ermita — ему ведь 500 лет, это не я его создал! Но может случиться так, что мои наследники решат ассамблировать это вино с другими, и уникальное монокрю пропадёт. Правительство обязано дать нам такую систему аппелласьонов, а то от Паласьоса останется только бренд, рейтинги и прочие бла-бла-бла.

Международный рынок, критика и журналисты должны сказать своё слово и надавить на испанское правительство, чтобы новая классификация была введена. Пока что в Испании люди делают великие вина без надежды на их преемственность, и это несколько иная философия, чем та, что принята в развитых винных регионах.

Призвание баррика — стабилизировать вино для долгой жизни в бутылке, а не наводить на него макияж. В этом плане французский дуб, да и вообще различные виды европейского дуба, подходят лучше всего. Чего не скажешь об американском, особенно виде Quercus Alba. Он доминирует в аромате, терпеть этого не могу. Но прекрасно понимаю, зачем иным виноделам такие баррики: это не просто макияж, это грим для вина.

Комментарии (0)
Дмитрий Ковалев , ,


Оставить комментарий